Почему в русском столько исключений

Поставьте глагол «идти» в прошедшее время. Правило знакомо с начальной школы: к основе прибавляется -л, как в чита-л или вёз. А получается шёл — форма от другого корня, без всякого -л на месте основы. У глагола «быть» расхождение ещё шире: в настоящем времени есть, в прошедшем был, в будущем будет. Три разных корня под одной крышей.

Случайны ли такие сбои? Взгляните, какие слова себя так ведут: быть, идти, есть, дать; человек — люди, ребёнок — дети; хорошо — лучше; я — меня. Все они из той горстки слов, что звучат в речи сотни раз на дню. И дальше закономерность держится: чем чаще слово в ходу, тем выше шанс наткнуться у него на неправильную форму.

Правило описывает образец, по которому язык лепит формы. Незнакомое слово каждый из нас тут же проспрягает по образцу: появилось «загуглить» — и сразу загуглил, загуглят, без запинки. Исключение — слово, которое под образец так и не легло. А не ложатся под него дольше всего самые ходовые слова, и причина в том, как мы вообще храним формы.

Частую форму мы не выводим по правилу каждый раз заново, а помним готовой; от постоянного повторения память держит её крепко, даже неправильную. Редкую слышим нечасто, забываем её особенности и при случае собираем заново — уже по образцу, правильно. Поэтому редкие слова потихоньку выравниваются, а частые веками носят старый облик. Исключения скапливаются среди самых употребительных слов.

Язык постоянно подравнивает себя под образец. Действующее правило — это и есть образец: к основе прошедшего прибавить -л, во множественном числе взять -ы или -и, и так далее. Каждое новое или подзабытое слово язык прогоняет через правило, какое работает сейчас. Лингвисты зовут это выравниванием по аналогии: одиночная форма подтягивается к большинству похожих.

Идёт выравнивание не разом по всему словарю, а слово за словом, и до редких добирается первым. Старую неправильную форму редкого слова подкреплять нечем, и она уступает правильной. Поэтому большинство исключений — обломки прежних правил, уцелевшие в самых ходовых словах. Так исключение работает как окаменелость: по нему видно, какое правило в языке действовало раньше.

Английский позволяет это сосчитать. Прошедшее время в нём теперь образуется одним окончанием -ed: walk → walked, play → played. Но десяток самых частых глаголов так и остался неправильным: be → was, go → went, have → had. Эрец Либерман и соавторы проследили судьбу 177 неправильных глаголов древнеанглийского за 1200 лет¹. Неправильными до наших дней дожили 98; остальные перешли на -ed, и уходили из обоймы редкие — help, walk, work, reach стали правильными, а частотное ядро устояло.

Похожий расклад находим в эволюции живого. Белок меняется, когда в его гене закрепляется мутация. Но у белка, который работает в клетке постоянно и нужен позарез, почти любая замена аминокислоты идёт во вред, и отбор такие замены выпалывает. Гистон H4 — белок, на который намотана ДНК в каждой клетке с ядром, — у коровы и у гороха различается всего двумя аминокислотами из 102, хотя предки коровы и гороха разошлись больше миллиарда лет назад². Самый востребованный белок оказался и самым неизменным за всю историю жизни.

Механизм в двух случаях разный: в языке частую форму держит память говорящих, в клетке нужный белок бережёт отбор. Но итог один: чем плотнее элемент занят в работе, тем упорнее он сопротивляется переменам. Частое употребление консервирует старое.

Скорость, с которой неправильная форма сдаётся правилу, оказалась простой функцией её частоты. Либерман с соавторами измерили эту скорость для английских глаголов: период полураспада неправильной формы растёт как корень из частоты её употребления:

$$ t_{1/2} \propto \sqrt{f} $$

Глагол, который встречается в сто раз реже, выравнивается примерно в десять раз быстрее. Если отложить частоту и скорость выравнивания в двойных логарифмических осях, точки садятся на прямую с наклоном около $-1/2$.

Из этого закона видно, сколько глаголу осталось. У частотного ядра период полураспада уходит за десятки тысяч лет, у редких счёт идёт на столетия:

Следующим в очереди на выравнивание авторы назвали глагол wed: формы wed и wedded уже спорят за место.

Откуда берутся исключения в русском

Русский редко выстраивает такие длинные ряды, годные для счёта, но сами механизмы видны и на отдельных словах.

Часть исключений — обломки старого правила. Возьмите «стеклянный, оловянный, деревянный»: два «н» там, где у соседей по правилу одно (кожаный, серебряный, глиняный). Когда-то здесь стоял не один суффикс, а два: -ян- и древний -ьн- со сверхкратким гласным «ь» (дерев-ян-ьн-). В XII–XIII веках сверхкраткие гласные в русском пали — перестали произноситься и писаться; «ь» выпал, два «н» сомкнулись и так и остались¹. Слово застыло в написании, которое для своей эпохи было правильным.

Сюда же — наречия «уж, замуж, невтерпёж», исключения к правилу «на конце наречий после шипящего пишется мягкий знак» (настежь, наотмашь, вскачь). Выросли они из существительных мужского рода (муж, терпёж), а у тех после шипящего мягкий знак не ставится; наречия унесли с собой старое написание.

Другая часть исключений в язык пришла извне. «Жюри, брошюра, парашют» нарушают правило «чу-щу пиши через у», потому что заимствованы из французского (jury, brochure, parachute) и сохранили написание, близкое к источнику. Перед нами не уцелевшая русская старина, а чужие формы, вошедшие в язык уже не по правилу. Исключение, выходит, не обязано быть древним: бывает и свежий иноязычный гость.

Кто решает, что считать исключением

Выравнивание можно придержать и вручную. Готовя в 1876 году свод русского правописания, академик Я. К. Грот насчитал среди прилагательных на -ян- всего два исключения с двойным «н», «деревянный» и «оловянный», и предсказывал, что вскоре и они перейдут на одно «н». Вышло обратное: к 1894 году кодификаторы прибавили к ним «стеклянный»². Обломок не только уцелел, но и подрос.

С «парашютом» история свежее. В начале 2000-х Орфографическая комиссия РАН рассматривала предложение упростить написание до «парашут» и «брошура» — и отклонила его; норма осталась через «ю»³. Там, где живая речь толкает форму выровняться, кодификатор волен её удержать.

Как это измеряют

Чтобы связать частоту слова с его судьбой, нужны большие корпуса — собрания текстов на миллионы и миллиарды слов, по которым видно, как часто слово попадалось в каждую эпоху. Исследователи, что измерили выравнивание глаголов, позже собрали корпус оцифрованных книг Google Books и инструмент Ngram Viewer, где частоту слова можно проследить по столетиям⁴. У метода есть оговорка: книги — это не звучащая речь, в них перекошены доли тем и эпох, так что частота по печатным текстам всегда лишь приближение к живой.

Открытый вопрос

Почему скорость выравнивания подчинилась такому простому закону — корню из частоты, чистой степенной зависимости, а не чему-то более громоздкому? И можно ли тем же способом предсказать, какие русские формы выровняются следующими: договоры или договора, звони́т или зво́нит, чашка чая или чашка чаю?